Кибертехнологии — это противоположность ядерному оружию
Иван Крастев
ru
eng
Мы поговорили с Иваном Крастевым, политическим исследователем и мыслителем о том, что происходит с государствами и интернетом. Этот разговор в первую очередь — о фрагментации. Как интернет-исследователи мы видим его с одной стороны, Иван — с другой, со стороны политических процессов, происходящих в разных странах. В том числе, и с участием технологий.

Полина Колозариди: Что, на твой взгляд, интересного происходит с государствами в связи с интернетом?

Есть любопытная идея о конце «государства всеобщего благосостояния». Для обществ, где речь идёт об удовлетворении базовых потребностей, его роль была очень позитивной. Но потом возникают желания — а тут всё индивидуально.

Люди вдруг начали требовать от государства того же, что и от рынка: чтобы оно удовлетворяло ваши желания — а они разные, и отличаются у разных людей. Это идёт вразрез с логикой эгалитарного государства, что надо относиться ко всем одинаково, и сама идея справедливости основана здесь на том, что «любимчиков» нет.

На одном уровне люди говорят сейчас что-то о равноправии, на другом — хотят индивидуального подхода, который учитывал бы их частные желания и фантазии. Вот это, как мне кажется, интересно также в связи с интернетом — ведь это мощнейший инструмент индивидуализации, потому что интернет — он как рынок, всегда даёт тебе делать, что хочешь, с кем угодно общаться и прочее. Государство — оно как блендер, вечно стремится смешать тебя с кем-то ещё, не таким, как ты, потому что оно верит в сплочённость общества. В отличие от рынка и интернета.

ПК: И какие последствия этого противоречия? На каких сферах жизни людей оно сказывается?

Ну, например. В чём основная проблема всей этой истории с хакерством? Информационные границы. Что сегодня труднее всего защитить — так это ваше информационное пространство. Определённая его форма, как правило, находится в монополии государства, потому что есть же язык. И, к слову, чем меньше носителей языка, чем миниатюрнее государство, тем сильней монополия. А вскоре всё будет иначе — и не почему-то там, а из-за электронных переводчиков. Если верить прогнозам, то лет через десять ваш телефон сможет переводить всё что угодно лучше, чем живой человек.

Представьте себе ситуацию — вот я могу общаться на куче языков, говорить на любых диалектах. Скажем, в Саудовской Аравии поставят такое большое прослушивающее устройство, и оно будет слушать 92 арабских диалекта. Если говорить с человеком на диалекте его деревни, манипулировать им куда проще. И тут, как мне кажется, возникнет потребность в границах — а как их установить? Прежде всего нужно будет разграничить внутреннее и внешнее, и обычно за счёт как раз внешнего. Вопрос о том, откуда исходит информация, изнутри или извне, и как эти изнутри и извне будут переноситься в пространство — не то, чтобы более однородное, но без каких-либо естественных разметок.

ПК: Серьёзный поворот, в самом деле. В самом первом посте нашего блога философ и исследователь Гирт Ловинк указал на несколько другую ситуацию, связанную с ролью языков, но тоже начал именно с этих примеров про язык.

Скажу даже больше. Парадоксально, что лет пять назад английский для Соединённых Штатов был главным орудием их мягкой силы. И вдруг они начинают рассматривать распространение английского как свою ахиллесову пяту, и по целому ряду причин. Во-первых, в США теперь никто не учит других языков — предполагается, что все и так знают английский. Во-вторых, поскольку везде живёт куча людей, которые говорят по-английски, то когда вы туда приезжаете и автоматически начинаете с кем-то общаться, вам кажется, что вы знаете страну. Однако разговор по-английски с афганцем не даст вам ни малейшего представления о том, что творится в Афганистане. Более того, благодаря английскому языку Америка для всех вдруг стала «прозрачной», а вот остальной мир для американцев — нет. Как следствие, если вы саудит, хотите взорвать башни-близнецы и немного болтаете по-английски, вы можете легко получить лицензию, пойти на лётные курсы, полетать в Техасе и всё такое. Для американца в Пакистане это немыслимо. Поэтому, странным образом, если раньше та же асимметрия считалась преимуществом, то теперь — слабостью.

ПК: Выходит, что это меняет саму идею глобальности? Но технологии здесь — едва ли первопричина. Или эти моменты уязвимости были всегда, но мы теперь только стали уделять им внимание?

В каком-то смысле сейчас всё важнее культура — единственное, что нельзя попросту сымитировать. Пространство культуры — штука сложная. Представьте, что вы с нынешними переводчиками и «большими данными» вы автоматически можете читать газеты на любом языке, скоро так и будет. Однако вы по-прежнему вне культурного контекста. Вам не на что опереться.

Сейчас над всем этим нависла угроза, потому что информационных границ больше нет, и кто-нибудь из Пакистана, вооружившись компьютером, может повлиять на выборы в Болгарии. А зачем ему это — неочевидно. И не то чтобы он хотел сделать что-то с болгарской политикой, ему просто хочется поразвлечься.

Попробуйте взглянуть на мир так, как его видят в маленьких странах. Забудьте на время об Индии, Китае, России, Соединённых Штатах. Возьмите ту же Болгарию.

ПК: В каждой стране интернет — он особенный? Нужно ли говорить о болгарском, русском, американском интернете? Или есть какая-то объединяющая идея?

Я думаю, что кибертехнологии — это противоположность ядерному оружию. Что в ядерном оружии самое важное? Ядерная мощь государств, особенно некоторых — это предельное выражение их власти. Все решения здесь принимаются по вертикали, это такой классической концепт Карла Шмитта — суверен, который жмёт на красную кнопку. К слову, появление ядерного оружия преобразило американскую систему власти, потому что никто не спросит Конгресс, наносить ли ответный удар или нет. Это самый убедительный довод Шмитта.

С другой стороны, кибертехнологии: множество акторов, полная децентрализация, и негосударственные акторы могут сравняться в силе с государственными. До этого реально может дойти — по крайней мере, что касается компаний. Google столь же могущественен, сколь и Соединённые Штаты. Вот это и есть главное отличие между эрой холодной войны и тем, что после: надо заново определиться, что такое супероружие. Если для вас это кибертехнологии, то оно в некотором смысле становится главным «движком» фрагментации и децентрализации.
We talked with Ivan Krastev, political thinker and analyst, about what is going on with states and the internet. Our key interest here is fragmentation and challenges to what we call global, both in the means of technology and politics. Whereas other blog posts here are more dedicated to technology, this one is about political angle.

Polina Kolozaridi: In your opinion, what is interesting is happening with the states in connection with the Internet?

There is an interesting idea about the end of the welfare state. As we know, the welfare state was very good for society where you should provide for basic needs. But then people start to have a desire, and desires are very individualistic. So, suddenly people want now the state to treat you in the way that market is treating you: to give you what you want, which is different from the other person. But this is against the logic of the egalitarian state, because the state to you is the same and this is why the idea of the fairness is based on the fact that they’re not going to make a distinction.

Now people on one level talk about egalitarianism but on the other try to be treated very individually, based on their particular desires and fantasies and so on. And this is, in my view, very interesting also about the internet. Internet is the major instrument of individualization, because internet like the market is all the time allowing you to do only what you want: basically to meet people that you like and so on, and so on. Well, the state is the only mix, the state is all the time trying to mix you with the people that are not like you, because the state believes in social cohesion. The market and the internet do not believe in social cohesion.

PK: And what consequences does this contradiction have?

Let’s look at an example. What is the biggest problem with, for example, the hacking story? It’s about information borders. The borders which are most difficult to protect these days, is your information space. Normally the government has a monopoly over a certain type of information space, because of the language. And by the way, the smaller the language, the smaller the country, the stronger the monopoly is. And this is going to change — not because of anything else, but because of the translation operations. In 10 years if we trust the projections, your cellphone is going to be a better translator almost for any language than any of the ones that you’ve got there.

Imagine a situation, in which I can communicate in many languages, use anybody’s dialects. For example, in Saudi Arabia a big listening device and there is a listening on 92 Arabic dialects. If you can communicate to people on a dialect of his village, your manipulation power multiplies radically. And this, in my view, creates a huge desire for border. How are you doing this? You’re trying to basically distinguish between the internal and external and this is basically trying to penalize the external. Here it’s on the level of where the information comes from — inside, outside, how the inside, outside is going to be translated in a space which is going to be not more homogeneous but at the same time without any kind of natural barriers.

PK: It’s a really great turn. In the very first post on our blog philosopher and researcher Geert Lovink had written the same thing about languages, but in a completely different way.

I will go even much more on this, because this is something that we have even in the book. Paradoxically, five years ago, English language was perceived by the United States as the major embodiment of its soft power. And suddenly it starts to see the spread of the English language as a major vulnerability because of four things. One is that basically nobody now studies foreign languages in the US, because you expect that everybody is going to know English. But secondly, because there are quite a lot of people in different countries who speak English, you go there, you automatically start to speak to this people and you have the feeling that you know the country. But speaking to the English-speaking Afghans does not give you a very clear idea of what is happening in Afghanistan. But even more, suddenly because of the English language America became transparent for everybody else. But the world didn’t become transparent for the Americans. And as a result of it, if you’re a Saudi guy who wants to attack the twin towers, because of speaking some English, it’s very easy to get the license, to go on a teaching course, flying plane in Texas and so on. Being American, try to do it in Pakistan. So, strangely enough, a certain asymmetry that before was perceived as the advantage, this same asymmetry starts to be perceived as vulnerability.

It turns out that all this changes the idea of globality? But technology can hardly be the root cause. Or have there always been these points of vulnerability, but we just now beginning to pay attention to them?

In a certain way the culture is becoming much more important — because this is the only thing that you cannot easily imitate, cultural reference is complex. Imagine, automatically you can read newspapers in every country with a very high level of translation, because of the big data, it’s really going to be that. But you still don’t have the cultural context. You still don’t have the reference point.

But this feels the most threatened, because now the information border is not there, now somebody from Pakistan, because of the machine, can decide to influence the Bulgarian elections. And for not obvious reasons. He can decide even to play with this, it’s not that he wants to do something specific with Bulgarian politic.

Try to imagine the world from the point of view of the smaller places. Forget for a while India, China, Russia, the United States. Think Bulgaria, for instance.

PK: But do we need to think about the internet in each country in a special way? How about Bulgarian, Russian, American internet? Or is there some sort of unifying idea?

My idea is that cyber is the opposite to the nuclear weapon. What is the most important in nuclear? Nuclear strength of the states and particularly several states, this is the symbol of the ultimate state power. Also the decision making of the nuclear is very much vertical, this is the classical Carl Schmitt’s idea of the sovereign, this is the one who touches the button. And, by the way, it changed the American system after the nuclear came, because you’re not going to allow the Congress to discuss are we going to respond or not. This is Schmittian’s strongest argument. And then you have this, cyber: many actors, total decentralization, no state actors can end up as powerful as the state actors. And this could really develop, at least on the companies, Google is not less powerful than the United States. So, this is the major difference between cold war era and post cold war — defining what is the major weapon. If you believe that now the cyber is the major weapon, in a certain way this is a major fragmentation and decentralization instrument.